![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
harmfulgrumpy"минимальная норма выдачи хлеба – 250 г рабочим и 125 г иждивенцам. Я тоже с трудом ходила за хлебом, мы ели жмых и столярный клей."http://mo-piskarevka.spb.ru/publ6/info/42
Оригинал взят у![[livejournal.com profile]](https://www.dreamwidth.org/img/external/lj-userinfo.gif)
oboguev в КОЗЕЛЬСК В ВЕЛИКУЮ ОТЕЧЕСТВЕННУЮ (в воспоминаниях очевидцев)
Оригинал взят у
oboguev в КОЗЕЛЬСК В ВЕЛИКУЮ ОТЕЧЕСТВЕННУЮ (в воспоминаниях очевидцев) …Вот папы с фронта попришли,
Трофейный шелк попривозили.
У них на окнах занавески были
И детям платья они шили.
А мама все ждала отца
Ночами у окна стояла.
И обручальное кольцо
Она до гроба не снимала.
Мы были очень голодны,
Но не просили есть у мамы.
Мы вытерпели муки все
Как и на фронте партизаны.
Н.И.Зимина,
2 ноября 2003г
Наш отец погиб в 1943 году. Нас у мамы осталось трое детей.
Когда началась война, мы жили в Козельске. На отца наложили бронь (он работал на железной дороге), его вместе с нами отправили на Северный Кавказ, в Кизляр. Маму и меня, трехлетнюю, замучила малярия. И тогда отец попросил военкомат и свое начальство отпустить нас в Козельск, в деревню Трошна. Там жил наш дед, он был медик и мог нас вылечить. Мы ехали и добирались пешком 8 месяцев. Всю одежду побросали. И когда приехали в деревню Волосово, в 3 км от Трошны, отца забрали в военкомат и он ушел на фронт.
А после ухода отца мать родила третьего ребенка. Она пошла на работу: копала окопы. На меня оставляла люльку с ребенком, а мне шел 3-й год.
[...]
Отца я почти не помню. Он был разведчиком во время войны, и только один раз заходил домой, и это мне запомнилось на всю жизнь. Они с мамой сели на скамейку и посадили с собой старшего брата, а ножки скамьи подломились, и они все трое упали. В этот вечер все были веселые и много смеялись. Это мое единственное воспоминание об отце. В 1943 году пришла похоронка.
Мы опухали с голоду - у всех была картошка и капуста с собственного огорода, а у нас огорода не было. Хлеба мы никогда не видели. Мать ходила и собирала дохлых кур, лебеду, липник – в общем, что могла. Во время оккупации жили в лесу, в землянке. После войны из колхоза кто-то уехал, и нам дали землю. Старший брат пошел в школу, а мы, младшие, стали пасти колхозных свиней. Пасли мы их три года за мешок ржи в год. И вот был такой случай. Пришла к нам мать к стаду, а там с поля возили лен, и потеряли с машины три снопа. Мать спросила разрешения у бригадира и забрала их, принесла домой, чтобы сделать нам оборки – лапти привязывать. А на другой день приехал участковый милиционер забирать нашу маму. Он полез на чердак, взял эти снопы как улику, положил на телегу, туда же посадил и маму. Она умоляла простить ее, но он не слушал. И когда он дернул вожжами, лошадь тронула, к нам подоспел бригадир. Он сказал: «Лен перевозили две недели назад, да три снопа с тех пор валялись, и я ей сам предложил, чтобы она их взяла». Бригадир сдернул мать с телеги и прокричал: "Фашист, с кем дети будут, они и так голодные". Мне запомнилось это на всю жизнь, и с тех пор для меня, ребенка, не было разницы между фашистами и ментами.
И вот в деревню вернулись, наверное, мужиков человек шесть. Заняли неплохие должности: кто на склад, кто возил на ферму комбикорм. И вот этот, что возил комбикорм, он возил и жмых. И его двое детей ели жмых, а мы им смертельно завидовали. Время шло, у нас появилась своя картошка, но ее никогда не хватало. Каждый год весной обмеряли огороды и говорили нам – у всех поровну, по 25 соток. Тогда брат взял сажень и померял огород свой и того соседа, что ел жмых. У нас – 12 соток, а у соседа – 30. Брат спросил: «Как же так?». А они говорят: «Больно ты стал грамотный!». И все осталось по-прежнему.
Мы подросли. Брат после 7-го класса нанялся в пастухи под городом Клин, за лето купил себе шапку, пальто, валенки и портфель. А мне отдал фэзеушную шинель. Младший ходил два лета в пастухи в Ферзиково – после 1 и 2-го класса. А я отпасла 3 года свиней, отработала 3 года в лесу, и с 12 лет работала на ферме, доила коров. Все учились, как могли. Ходили в нашу школу-четырехлетку босые, обуви не было. Один раз пришла в школу и повалил снег. Учительница послала меня обуться. Я бежала до дома по колено в снегу, и у меня заболело что-то внутри. Кричала так, что мать, чтобы не слышать, ушла в погреб.
Однажды мать купила недельную телочку, мы ее отпоили. А осенью пришел сборщик налога, забрал телочку и отвел к себе домой – за налоги. У нас не было огорода, скотины тоже, какой налог? Эта телочка осталась у него дома. А вскоре он пошел в город через реку, лед провалился, и он утонул. Вытащили только весной. Может, Бог наказал?
Другим детям иногда оказывали помощь. Вот как-то раз и маму вызвали в райсобес, она пошла за 25 километров пешком. А заведующий райсобесом говорит: "Мы хотим оказать Вам помощь" и протянул бобину ниток. Мать заплакала и не взяла эти нитки - сказала, что ей зашивать нечего.
Пенсию за отца нам стали платить только после войны, когда его фронтовые товарищи обратились в райисполком, в райком, в райсобес - 24 рубля на троих. К тому времени старший учился в 8-10 классе в городе, ему надо было снимать квартиру, питаться. Закончил 10 классов и поехал в Калугу, в строительный техникум. Сдал экзамены, и для зачисления потребовались документы. Брат пришел к председателю колхоза просить справку. Председатель взял его за шиворот и сказал: "Нищебродия будет здесь ходить всякая". И выбросил брата из конторы. Спасибо, директор техникума понял его положение и направил его в Козельский паспортный стол, где ему выдали паспорт. Он закончил техникум, потом, после армии, сдал экзамены в институт. В общем, сейчас живет в Свердловске – доктор наук, профессор. А младший брат погиб.
Конечно, в молодости было желание изменить свою жизнь. Тогда из колхоза добром не отпускали, и мы с подругой решили уехать тайком. Когда совсем уже собрались – председатель колхоза узнал и прибежал к нам. Он оскорблял и маму, и меня. Но мы все равно уехали в Северный Казахстан, сейчас это г.Сергеевка, и там пошли работать доярками. Но раз я уехала, то председатель колхоза в отместку отнял у мамы землю.
Я в Казахстане вышла замуж. Родился сын. Ему не подходил тамошний климат и мы вернулись в Козельск. Начали строить дом, но закончить его довелось мне уже одной – муж ушел. Так и жила: зарплата 74руб. на руки, растила сына. Больше 30 лет отработала в Козельском райисполкоме экономистом.
И вот скоро год, как умер сын. Я осталась одна. У меня 2-я группа инвалидности, сахарный диабет, много других болезней.
Моя судьба – самая обычная для военного поколения. Множество детей, как и я, остались без отца. И вот теперь все чествуют и вспоминают ветеранов, репрессированных, а нас не вспоминает никто и никогда. Обидно до слез.
Вспоминается еще один случай, наверное самый страшный из всех. Все мы, кого называли «безотцовщина», ранней весной на картофельном поле собирали мороженую картошку. Собирая, проваливались по колено и лапти теряли в грязи. А из этой гнилой картошки пекли лепешки (их называли тошнотики) без муки, у нас ее не было. Один раз принесли такую картошку - мать быстренько обработала ее, потолкла в ступе и пошла за дровами, которые мы из леса носили на себе. А мы с младшим братом были такие голодные, что поели это гнилье сырым. Вернувшись, мать затопила печь и начала готовить сковороду, но когда увидела, что этой картошки нет, надо было видеть ее глаза – они были полны слез. Я хлеб по-настоящему распробовала и узнала на вкус только в Казахстане.
…А сейчас ведь мы тоже голодные, разве что гнилье не едим. То купить шприц или шприц-ручку колоть инсулин не на что, то инсулина не хватает. Мы в жизни ничего не видели и сейчас не видим. Была бы моя воля, я бы порасстреляла всех, кто ворует и у кого мешки денег. И начала бы с Думы. Откуда у них автомобили, деньги и все остальное, они что, коров доили всю жизнь? …А я нищая, хоть мой отец до конца стоял за Родину.
Нина Ивановна Зимина, г.Козельск.
«Час Пик» - Обнинская Eженедельная Газета - № 35 (304) от 5 ноября 2004
Трофейный шелк попривозили.
У них на окнах занавески были
И детям платья они шили.
А мама все ждала отца
Ночами у окна стояла.
И обручальное кольцо
Она до гроба не снимала.
Мы были очень голодны,
Но не просили есть у мамы.
Мы вытерпели муки все
Как и на фронте партизаны.
Н.И.Зимина,
2 ноября 2003г
Наш отец погиб в 1943 году. Нас у мамы осталось трое детей.
Когда началась война, мы жили в Козельске. На отца наложили бронь (он работал на железной дороге), его вместе с нами отправили на Северный Кавказ, в Кизляр. Маму и меня, трехлетнюю, замучила малярия. И тогда отец попросил военкомат и свое начальство отпустить нас в Козельск, в деревню Трошна. Там жил наш дед, он был медик и мог нас вылечить. Мы ехали и добирались пешком 8 месяцев. Всю одежду побросали. И когда приехали в деревню Волосово, в 3 км от Трошны, отца забрали в военкомат и он ушел на фронт.
А после ухода отца мать родила третьего ребенка. Она пошла на работу: копала окопы. На меня оставляла люльку с ребенком, а мне шел 3-й год.
[...]
Отца я почти не помню. Он был разведчиком во время войны, и только один раз заходил домой, и это мне запомнилось на всю жизнь. Они с мамой сели на скамейку и посадили с собой старшего брата, а ножки скамьи подломились, и они все трое упали. В этот вечер все были веселые и много смеялись. Это мое единственное воспоминание об отце. В 1943 году пришла похоронка.
Мы опухали с голоду - у всех была картошка и капуста с собственного огорода, а у нас огорода не было. Хлеба мы никогда не видели. Мать ходила и собирала дохлых кур, лебеду, липник – в общем, что могла. Во время оккупации жили в лесу, в землянке. После войны из колхоза кто-то уехал, и нам дали землю. Старший брат пошел в школу, а мы, младшие, стали пасти колхозных свиней. Пасли мы их три года за мешок ржи в год. И вот был такой случай. Пришла к нам мать к стаду, а там с поля возили лен, и потеряли с машины три снопа. Мать спросила разрешения у бригадира и забрала их, принесла домой, чтобы сделать нам оборки – лапти привязывать. А на другой день приехал участковый милиционер забирать нашу маму. Он полез на чердак, взял эти снопы как улику, положил на телегу, туда же посадил и маму. Она умоляла простить ее, но он не слушал. И когда он дернул вожжами, лошадь тронула, к нам подоспел бригадир. Он сказал: «Лен перевозили две недели назад, да три снопа с тех пор валялись, и я ей сам предложил, чтобы она их взяла». Бригадир сдернул мать с телеги и прокричал: "Фашист, с кем дети будут, они и так голодные". Мне запомнилось это на всю жизнь, и с тех пор для меня, ребенка, не было разницы между фашистами и ментами.
И вот в деревню вернулись, наверное, мужиков человек шесть. Заняли неплохие должности: кто на склад, кто возил на ферму комбикорм. И вот этот, что возил комбикорм, он возил и жмых. И его двое детей ели жмых, а мы им смертельно завидовали. Время шло, у нас появилась своя картошка, но ее никогда не хватало. Каждый год весной обмеряли огороды и говорили нам – у всех поровну, по 25 соток. Тогда брат взял сажень и померял огород свой и того соседа, что ел жмых. У нас – 12 соток, а у соседа – 30. Брат спросил: «Как же так?». А они говорят: «Больно ты стал грамотный!». И все осталось по-прежнему.
Мы подросли. Брат после 7-го класса нанялся в пастухи под городом Клин, за лето купил себе шапку, пальто, валенки и портфель. А мне отдал фэзеушную шинель. Младший ходил два лета в пастухи в Ферзиково – после 1 и 2-го класса. А я отпасла 3 года свиней, отработала 3 года в лесу, и с 12 лет работала на ферме, доила коров. Все учились, как могли. Ходили в нашу школу-четырехлетку босые, обуви не было. Один раз пришла в школу и повалил снег. Учительница послала меня обуться. Я бежала до дома по колено в снегу, и у меня заболело что-то внутри. Кричала так, что мать, чтобы не слышать, ушла в погреб.
Однажды мать купила недельную телочку, мы ее отпоили. А осенью пришел сборщик налога, забрал телочку и отвел к себе домой – за налоги. У нас не было огорода, скотины тоже, какой налог? Эта телочка осталась у него дома. А вскоре он пошел в город через реку, лед провалился, и он утонул. Вытащили только весной. Может, Бог наказал?
Другим детям иногда оказывали помощь. Вот как-то раз и маму вызвали в райсобес, она пошла за 25 километров пешком. А заведующий райсобесом говорит: "Мы хотим оказать Вам помощь" и протянул бобину ниток. Мать заплакала и не взяла эти нитки - сказала, что ей зашивать нечего.
Пенсию за отца нам стали платить только после войны, когда его фронтовые товарищи обратились в райисполком, в райком, в райсобес - 24 рубля на троих. К тому времени старший учился в 8-10 классе в городе, ему надо было снимать квартиру, питаться. Закончил 10 классов и поехал в Калугу, в строительный техникум. Сдал экзамены, и для зачисления потребовались документы. Брат пришел к председателю колхоза просить справку. Председатель взял его за шиворот и сказал: "Нищебродия будет здесь ходить всякая". И выбросил брата из конторы. Спасибо, директор техникума понял его положение и направил его в Козельский паспортный стол, где ему выдали паспорт. Он закончил техникум, потом, после армии, сдал экзамены в институт. В общем, сейчас живет в Свердловске – доктор наук, профессор. А младший брат погиб.
Конечно, в молодости было желание изменить свою жизнь. Тогда из колхоза добром не отпускали, и мы с подругой решили уехать тайком. Когда совсем уже собрались – председатель колхоза узнал и прибежал к нам. Он оскорблял и маму, и меня. Но мы все равно уехали в Северный Казахстан, сейчас это г.Сергеевка, и там пошли работать доярками. Но раз я уехала, то председатель колхоза в отместку отнял у мамы землю.
Я в Казахстане вышла замуж. Родился сын. Ему не подходил тамошний климат и мы вернулись в Козельск. Начали строить дом, но закончить его довелось мне уже одной – муж ушел. Так и жила: зарплата 74руб. на руки, растила сына. Больше 30 лет отработала в Козельском райисполкоме экономистом.
И вот скоро год, как умер сын. Я осталась одна. У меня 2-я группа инвалидности, сахарный диабет, много других болезней.
Моя судьба – самая обычная для военного поколения. Множество детей, как и я, остались без отца. И вот теперь все чествуют и вспоминают ветеранов, репрессированных, а нас не вспоминает никто и никогда. Обидно до слез.
Вспоминается еще один случай, наверное самый страшный из всех. Все мы, кого называли «безотцовщина», ранней весной на картофельном поле собирали мороженую картошку. Собирая, проваливались по колено и лапти теряли в грязи. А из этой гнилой картошки пекли лепешки (их называли тошнотики) без муки, у нас ее не было. Один раз принесли такую картошку - мать быстренько обработала ее, потолкла в ступе и пошла за дровами, которые мы из леса носили на себе. А мы с младшим братом были такие голодные, что поели это гнилье сырым. Вернувшись, мать затопила печь и начала готовить сковороду, но когда увидела, что этой картошки нет, надо было видеть ее глаза – они были полны слез. Я хлеб по-настоящему распробовала и узнала на вкус только в Казахстане.
…А сейчас ведь мы тоже голодные, разве что гнилье не едим. То купить шприц или шприц-ручку колоть инсулин не на что, то инсулина не хватает. Мы в жизни ничего не видели и сейчас не видим. Была бы моя воля, я бы порасстреляла всех, кто ворует и у кого мешки денег. И начала бы с Думы. Откуда у них автомобили, деньги и все остальное, они что, коров доили всю жизнь? …А я нищая, хоть мой отец до конца стоял за Родину.
Нина Ивановна Зимина, г.Козельск.
«Час Пик» - Обнинская Eженедельная Газета - № 35 (304) от 5 ноября 2004
